Обзор книги «Размышления при прочтении „Сцен из Фауста“»: о чём молчал Пушкин

«Мне скучно, бес» — с этой реплики начинается пушкинская сцена, которую в школе проходят как вольную вариацию на Гёте. Через несколько строк Мефистофель описывает корабль, и описание это слишком странное, чтобы пройти мимо: «на нём мерзавцев сотни три, две обезьяны, бочки злата». «Размышления при прочтении „Сцен из Фауста“» Внутреннего Предиктора СССР — работа, целиком посвящённая вопросу, зачем поэту в конце 1825 года понадобился этот корабль и какой скрытый смысл он в него вложил.

Содержание обзора:

Сцены из Фауста Пушкина: скрытый смысл семи строк

Вопрос, с которого стартует разбор, поставлен просто: почему из всего огромного гётевского «Фауста» Пушкин выбрал именно сцену на берегу моря и почему ответ Мефистофеля у него звучит иначе, чем у Гёте? У немца о предмете спрашивают сирены, у русского — сам Фауст, и ответ звучит описью груза. В комментариях к «Сценам» это объясняют тем, что перед нами «совершенно оригинальное произведение» и первый опыт Пушкина в области маленьких трагедий. Авторы соглашаются лишь наполовину: оригинальна форма, но не содержание.

Эпиграфом ко всей работе взяты слова Марка Аврелия: «Безумие думать, что злые не творят зла». Дальше разбор идёт от текста к тексту — письма, черновики, соседние произведения, — и держится на одном допущении: за гением стоит признать собственное разумение, а не выбирать за него между двумя готовыми ярлыками, «монархист» или «сочувствующий декабристам». Именно в этом зазоре между ярлыком и человеком книга и ищет скрытый смысл всего, что Пушкин недоговорил напрямую.

Десятая глава «Евгения Онегина» и цена одной запятой

Самая практичная часть книги — та, где разбирается чужая работа с источником. В 1987 году журнал «Знамя» напечатал расшифровку зашифрованной десятой главы «Онегина»: главу «обнаружил» историк А. Альшиц, реконструкцию предложил А. Чернов, а комментарий подавал Пушкина как человека, смотревшего на декабризм не как на завезённую из Парижа «французскую заразу», а как на часть общеевропейского процесса.

Авторы кладут рядом строфы до и после реконструкции и показывают правку по пунктам:

после слова «казалось» поставлена запятая;
«узлы к узлам» сдвинуты вправо и закрыты точкой — концом предложения;
«Россия» в начале строки превратилась в «Россию» в середине;
после слов «наш царь дремал» исчезла целая строка многоточия.

Мелочи — но скелет строфы после них стоит уже не прямо, а в поклоне нужной версии. Вывод сформулирован без обиняков: смысл идти за Пушкиным, а не за реставраторами. Это и есть навык, который остаётся у читателя после книги, — сверять пересказ с оригиналом.

Тот же метод — вниз до одной буквы — книга применяет и к письмам Пушкина. Гнедичу, переводчику «Илиады», он пишет: «...возмужав в храме Гомеровом, как Ахилл в вертепе Кентавра?» — намёк на миф, где кентавр Хирон вскармливал Ахилла мозгами медведей, то есть чужим, а не своим. А чуть дальше — приговор без обиняков: «История народа принадлежит Поэту». Слово «поэт» с большой буквы во всей переписке встречается ровно один раз — свой скрытый смысл, только не в тексте, а в почерке письма.

Пушкин и масонство: признание в письме Жуковскому

Разговор о заговоре опирается не на догадки, а на письмо самого поэта Жуковскому, написанное через месяц после событий на Сенатской площади: в Кишинёве он был дружен с майором Раевским, генералом Пущиным и Орловым и был масоном в кишинёвской ложе — «в той, за которую уничтожены в России все ложи». Рядом читаются строфы десятой главы о том, как «дела иные уж пошли» на юге, у Каменки и Тульчина.

Отношение Пушкина к «заговору» авторы выводят из его же слов: сначала «дружеские споры» между Лафитом и Клико, «безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов» — и лишь потом «искра пламени иного». Отсюда и центральный тезис работы: поэт видел, куда затягивают его друзей, раньше их самих, и искал способ сказать об этом так, чтобы услышали хотя бы потомки. Тот же приём — сказать так, чтобы услышали не сразу, — Пушкин применяет и в «Борисе Годунове», только шифром там служит не письмо, а Библия.

Почему нельзя молиться за царя Ирода

Работу над «Борисом Годуновым» Пушкин ведёт летом 1825 года в Михайловском. 13 сентября он пишет Вяземскому о замысле прямо: «Я смотрел на его [Бориса] с политической точки, не замечая поэтической его стороны: я его засажу за Евангелие, заставлю читать повесть об Ироде и тому подобное». Вот почему в трагедии Юродивый в ужасе кричит на глазах у царя: «Нет, нет! Нельзя молиться за царя Ирода — Богородица не велит».

Скрытый смысл этой реплики — в характеристике самого Ирода Великого: властолюбец, умевший очаровывать тех, кого сам боялся, но так и не узнавший счастья при всех успехах. Не бытовая зарисовка, а психологический портрет тирана, который поэт монтирует в характер Бориса вместо прямого обвинения.

Библия в эти месяцы для Пушкина не благочестивое чтение, а рабочий инструмент: 20 ноября 1824 года он умоляет брата: «Библию! Библию! и французскую непременно!» — а через две недели укоряет, что «Библии нет». Итог — знаменитая немая концовка «Бориса Годунова»: «Что же вы молчите? Кричите: да здравствует царь Дмитрий Иванович! (народ безмолвствует)». Книга сопоставляет её со сценой из Третьей книги Царств: пророк Илия спрашивает народ, «долго ли вам хромать на оба колена», — «и не отвечал народ ему ни слова» (18:21).

Что за корабль идёт в Голландию

Описи груза посвящён отдельный разбор, и здесь книга уходит в неожиданную конкретику. «Корабль испанский трёхмачтовый» — это галион, и авторы перечисляют семь выступающих точек его силуэта, от вершины кормового флагштока до носовой площадки-княвдигеда, отмечая, что вид сбоку узнаётся как семисвечник. Оговорка сделана честно: даже если Пушкин такого сходства в виду не имел, сама геометрия галиона от этого не меняется.

Второй слой — груз. «Бочки злата», «груз богатый шоколата» и «модная болезнь», которая «недавно вам подарена», читаются как перечень того, что ввозилось в Россию вместе с идеями. Комментарий авторов к этому спокойный: болезнь, даже модная, переболеется, а вот чужое лекарство от чужих болезней России не подходит.

«История села Горюхина»: чтение на сто лет вперёд

Отдельная глава посвящена «Истории села Горюхина» (1830). Считается, что вещь не окончена; авторы возражают, что судить надо по результату, а не по планам, и предлагают прочитать её как описание того, что случилось с русской деревней ровно сто лет спустя. В подтверждение приводится хозяйственная «политическая система» нового приказчика: недоимки разложены на зажиточных и взысканы со всей строгостью, гуляки посажены на пашню, мирские сходки уничтожены, оброк собирается круглый год. У Пушкина итог сказан без смягчений: «Горюхино совершенно обнищало. Горюхино приуныло, базар запустел, песни Архипа-Лысого умолкли. Ребятишки пошли по миру» — а день праздника стал «годовщиною печали». Скрытый смысл, по прочтению книги, не в подробностях, а в самом столетнем сдвиге дат. Тут же вспоминают слова Достоевского на пушкинских праздниках 1880 года: «Пушкин ещё впереди!»

Текст 1988 года, изданный вместе с признанием ошибки

Тема переписывания образов у Пушкина не ограничивается декабристами. В диалоге «Герой» (1830) — споре Друга и Поэта о Наполеоне под эпиграфом «Что есть истина?» — книга находит сцену саморазоблачения: на упрёк «Мечты поэта — историк строгий гонит вас!» Поэт признаётся: «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман». Книга читает эту реплику как формулу мифотворчества, переписывающего образы умерших правителей под нужды момента.

Собственному тексту 1988 года авторы предъявили тот же счёт. Обращение к читателю ставит его на своё место: он написан в июне 1988 года, в период становления авторской группы, пролежал до 2003-го, был отсканирован и перечитан заново; часть фрагментов, не выдержавших проверки временем, переработали, остальное оставили как было. И сразу названа главная ошибка той редакции: Сталин оценивался в ней как марионетка масонства — оценка, от которой авторы отказались, когда разобрались в соотношении оглашений и умолчаний марксизма. Подпись под обращением — 26 июля 2005 года. Скрытый смысл этой саморевизии простой: правило «сверять пересказ с оригиналом», выведенное книгой на материале Пушкина, авторы применили и к себе.

Кому и зачем читать

«Своим» эта вещь интересна как самый ранний из доступных текстов коллектива: видно, с чего начинали и что позже пересмотрели. Читателю со стороны она полезнее всего как школа обращения с источником — на примере того, как одна запятая или одна прописная буква у самого Пушкина меняют скрытый смысл целиком.

О чём стоит знать заранее: тон полемический, а часть глав — в первую очередь шестая, названная по работе Маркса «К еврейскому вопросу», и глава о «Горюхине» — построены на этнически окрашенных формулировках, характерных для публицистики конца 1980-х. Литературоведческая и источниковедческая часть разбора от этого отделима и проверяется самостоятельно — по письмам Пушкина и публикации «Знамени». Полное оглавление и состав сборника, куда вошла эта работа, — у книги «Размышления при прочтении „Сцен из Фауста“» Внутреннего Предиктора СССР.

Частые вопросы

Когда написана работа?
В июне 1988 года; издана после сканирования и частичной переработки, обращение к читателю датировано 26 июля 2005 года.

Нужно ли перечитывать «Фауста» Гёте?
Нет. Разбирается пушкинская сцена, а нужные строки Гёте приводятся прямо в тексте.

Это литературоведение?
Скорее политический разбор через литературу: пушкинские тексты читаются как высказывание о заговоре, тайных обществах и о том, что ввозили в Россию вместе с идеями, — и в этом весь скрытый смысл книги.

Где ещё опубликована работа?
В сборнике «Пушкин — поэт пророк» и в Томе 23 Собрания работ.

Отзывов: 0 / Написать отзыв